Афиша Daily

«Конкурируют не с кино, а с зоопарком»: как музеи находят новое место в мире

Музеи перестали быть просто музеями, их экспонаты становятся все более неожиданными, а работать в них идут люди, прежде к выставками отношения почти не имевшие. «Афиша Daily» поговорила с художником, кинорежиссером и архитектором, которые прямо сейчас создают выставки и экспозиции нового поколения.

Наталья Аредова-Кострова|18 сентября 2019

Ян Визинберг

Режиссер, партнер и креативный директор творческой студии Lorem Ipsum

Что сделал

всю мультимедийную начинку «Ельцин-центра», иммерсивную выставку «Коридоры. Семь миров Высоцкого» для Еврейского музея и центра толерантности, мультимедийную инсталляцию для офисов Google в Сан-Франциско, Нью-Йорке и Лондоне, экспозицию об истории казачества в новом аэропорту Платов (Ростов-на-Дону). В будущем году на ВДНХ появится семиэтажный павильон корпорации «Росатом», рассказывающий о советских физиках-ядерщиках и состоянии современной ядерной промышленности в России; над экспозицией также трудится Lorem Ipsum.

Десятитонный троллейбус в «Ельцин-центре», изготовленный на Заводе имени Урицкого в городе Энгельсе Саратовской области в 1994 году, символизирует неспокойный стиль работы Бориса Ельцина, которого интересовало все и в мельчайших подробностях. Например, то, как москвичи добираются с работы домой © Студия Lorem Ipsum

Музейщики, среди которых достаточно много ретроградов, часто на нас обижаются. Они искренне считают, что у них есть собрание артефактов, и только ради того, чтобы на эти артефакты посмотреть, люди идут в музей. Когда мы начинаем разговаривать с ними про разные новые направления, они часто воспринимают все в штыки, сразу отгораживаются и говорят: «Это уже не музей». И нам на это хочется сказать: «Ну и оставайтесь тогда в своем музее, а у нас рождается что‑то новое». Никто не собирается умалять важность артефактов и ценность музеев, хранящих эти артефакты, но иногда артефакт на самом деле перестает быть центром внимания, потому что появляется новый язык, на котором раньше в музеях не разговаривали; рождается новый вид искусства, который мы пока не знаем, каким словом называть.

Мы не называем себя кураторами. Кураторство предполагает, что мы что‑то обязательно экспонируем: есть художник, он творит какое‑то искусство, а куратор, неплохо в этом искусстве разбираясь, все это каким‑то образом компонует и представляет в новом свете. В том, что мы делаем, кураторская работа почти всегда присутствует, но мы скорее видим себя самостоятельными художниками, авторами, которые работают с пространством и рассказывают истории. Мы режиссеры, но только действо, которое мы создаем, происходит не на экране, а в пространстве музея. Или не обязательно музея — просто в пространстве. Рассказывая истории, мы используем приемы из кино, театра, радиоспектакля, светового шоу, и это не совсем традиционная экспозиционно-выставочная работа.

Идею выставки про Высоцкого мы Еврейскому музею и центру толерантности предложили сами. Главный куратор музея Мария Насимова согласилась, что совершенно неинтересно в миллионный раз рассказывать про Марину Влади, «мерседес» и поездки за границу. В результате мы решили делать выставку не о Высоцком, а по мотивам его песен. То есть, условно говоря, делать «пространствотизацию» — по аналогии с экранизацией. Мы выбрали семь песен, семь миров Высоцкого, которые посчитали ключевыми — про коммуналку, войну, подворотню, тюрьму, пивнушку, психушку и загробный мир, — и построили их так, чтобы люди, гуляя по выставке и слушая Высоцкого, могли ходить по этим мирам, разглядывать их, попадать внутрь его песен. Выставка ли это? Ну нет, наверное — мы же не выставляли ничего. Если копаться в каталоге музейных жанров, то ближе всего мы, наверное, подобрались к тотальной инсталляции. А раз это инсталляция, то мы, скорее, авторы и художники, а не кураторы — не потому что нам очень хочется называться художниками, а просто по определению.

Иммерсивная выставка «Коридоры. Семь миров Высоцкого» в Еврейском музее и центре толерантности открылась летом 2018 года; в зале под названием «Пивная» звучала песня «Мой сосед объездил весь Союз» © Студия Lorem Ipsum

С «Ельцин-центром» было так: состоялся конкурс на экспозиционный дизайн, который выиграла крупная американская компания Ralph Appelbaum Associates, сделавшая много серьезных музеев по всему миру. Нас привлекли, чтобы создать все мультимедиа и весь интерактив в музее, а так как экспозиция в экспозиции насыщена различными мультимедийными форматами, на нас легла львиная доля работы. Мы писали сценарии, снимали, монтировали, рисовали, придумывали интерактивные интерфейсы. В результате сняли более ста интервью — с президентами стран того периода, ельцинскими министрами, силовиками, бизнесменами, политологами, журналистами. Кстати, большой объем снятого материала по понятным причинам не смог войти в экспозицию. Например, Наину Иосифовну мы снимали целых пять дней, Анатолия Чубайса — три или четыре раза по несколько часов, а в экспозицию вошли десять секунд здесь, две минуты там. Но мы, естественно, все сохранили, и сейчас делаем десятисерийный документальный фильм про 1990-е. Надеемся, к следующему лету его выпустим.

Музей все это или не музей — это такая бессмысленная семантика. Есть, например, прекрасное слово «шоу», которого многие стесняются. Люди часто вздрагивают, когда его произносишь, многим кажется, что шоу — это что‑то коммерческое, несерьезное. Но в английском языке шоу называется все — кино, театр, концерт, любое представление, включая выставки в музее Metropolitan. Это такое «show, don’t tell». С моей точки зрения, в слове этом нет ничего плохого. И именно оно более всего подходит к описанию того, чем мы занимаемся.

Думаю, музеи сейчас находятся в той же стадии, на которой когда‑то находилось кино. В начале двадцатого века мы уже умели фиксировать изображение на пленке и показывать картинки на экране, но не понимали, что такое монтаж, крупный план и так далее. Могли испугать людей прибывающим поездом, но не умели рассказывать полноценные истории. Позднее сформировался язык, на котором режиссеры научились говорить, а зрители понимать, — и барьер для рассказывания историй исчез. Наши мозги заточены на потребление историй. На протяжении тысячелетий мы бесконечно рассказываем друг другу истории, потому что нам нравится находить гармонию в хаосе, расставлять события в определенном порядке, искать связь между событиями, когда кажется, что что‑то из чего‑то следует и мир устроен не случайно. Драматургическое направление рано или поздно победит в любом нарративном искусстве — в том числе и в пространственном.

Зал, посвященный послевоенным сталинским репрессиям, в московском Еврейском музее и центре толерантности © Студия Lorem Ipsum

С рассказыванием истории в пространстве есть определенная проблема: нарратив во многом противоположен интерактиву. Истории необходим автор и безраздельное внимание зрителя. Как, например, это происходит в кино? Вы входите в кинозал, вас привинчивают к креслу и говорят: внимание на экран! Громко, тихо, темп, монтаж, музыка — вы не принимаете никаких решений, не вступаете ни с чем во взаимодействие, — от вас требуется только смотреть. История заставляет нас идентифицироваться с тем, что происходит на экране. Мы забываем, что мы — это мы, и когда нам страшно, нам страшно не за героев, а за самих себя, и мы закрываем локтями жизненно важные органы и плачем, когда Леонардо ди Каприо тонет. Настоящая иммерсивность — это когда ваше сознание полностью погружается в придуманный автором мир. В музее все работает не так.

Хотите вы этого или нет, но вы вступаете с ним во взаимодействие и сами принимаете решение, что делать. Вы стоите на своих двух ногах и решаете, зайти в зал или не зайти, прочесть экспликацию или не прочесть, сходить в буфет и потом вернуться или нет. При таком интерактивном поведении очень трудно рассказывать истории. Если при просмотре фильма Тарантино вы три раза во время сеанса выйдете из зала покурить на десять минут и потом вернетесь, то это уже не кино, так его не смотрят. Читая детектив или Хемингуэя, не пролистывают страницы и главы. Поэтому у музеев есть некоторое противоречие: с одной стороны, мы хотим рассказывать истории и называем это сторителлингом, с другой — мы не можем загнать человека в трубу и заставить его, не отвлекаясь, смотреть только на то, что мы показываем, и именно в той последовательности, которая нами задана.

Круговая инсталляция в экспозиция об истории казачества в новом аэропорту Платов в Ростове-на-Дону © Студия Lorem Ipsum

Трансформация музеев началась несколько десятков лет назад на Западе. Музеи почувствовали, что проседают, не могут конкурировать с другими видами развлечений. Если вам не нравится слово «развлечение», давайте называть поход в музей времяпрепровождением, самообразованием, культурным досугом, чем угодно. Лет двадцать назад технологии вдруг стали комбинироваться и соединяться: кино стало цифровым, появился интернет, который потом слился с видео, и так далее. Среда стала мультидисциплинарной, в нее стали попадать люди из совершенно разных индустрий и разных видов искусств. Наша компания Lorem Ipsum была основана киношниками, и, работая с музеями, мы несем с собой свой багаж и при этом желание понять, как работает пространство.

Я сейчас не говорю про картинные галереи — это вообще отдельная история, хотя и они находятся в поиске нового языка. Я думаю, что у музеев пока не получается дать человеку тот уровень переживаний, который могут дать хорошие фильмы, книги или, на худой конец, театр. Как в пространстве тронуть человека до слез? Как рассмешить? Как напугать? Над романами многие заливаются слезами — а сколько людей плачут на выставках? Музеи холокоста не в счет, поскольку тут слезы чаще всего заслуга не музейной экспозиции. Как достучаться до человека, который стоит на ногах, может этими ногами двигать и головой крутить в любую сторону? Как его парализовать и шприцом в мозг проникнуть, и накачать тем, чем надо? Пока непонятно. Но, думаю, это возможно.